Дума
В дали, увенчан облаками,
Стоит гранитный великан.
Белеют горы над горами,
Как будто с ярыми волнами
Застыл мгновенно Океан.
Среди громов, в порфире черной,
Гигантов ряд нерукотворный
Едва сквозит издалека;
Так предстают в дали просторной
Давно минувшие века.
А там, над темною громадой,
Как среброрунных козлищ стадо,
Блуждают тихо облака;
И неподвижно, на вершине, —
Как бы семья орлиных гнезд —
Стоит твердыня на твердыне
В соседстве лучезарных звезд.
Не так ли и великий человек из дивных подвигов громоздит себе лестницу к бессмертию? Неутомимый, он страшится смерти единственно потому, что не все совершил. Торопливо он разрушает преграды; но судьба, низложенная им, как баснословный исполин, с каждым прикосновением к земле возникает с новою силою! Наконец, уступая его мужеству и гранитному терпению, она, завистница, поражает зодчего в то мгновение, когда торжественно он положил последний камень на вершину своего здания… Запоздалый гром, обрушенный на главу великого, есть первый отгул его славы; а молния — факел, озаривший колосс, воздвигнутый им для пользы человечества. Мыслящий наблюдатель, склоняя колена у гроба великого и с умилением воспоминая его подвиги, вопрошает: «Если бы он почил тихим сном глубокой старости, то чего бы недоставало к его земному величию?» — Смерти за истину.
Мир праху твоему, доблестный муж! в холодный век эгоизма ты бескорыстно любил свое отечество. Любуясь величием твоей души, я часто думал: не обломок ли древнего мира занесла к нам благодетельная буря?
Твой гроб достоин струн и слез!
Твое прекрасно назначенье.
Ты скорбной Греции принес
Привет России: возрожденье.
Нет! Добродетель — не мечта.
В наш век, расчетливый и злобный,
Я укажу твой холм надгробный, —
И онемеет клевета.