Старик
Как змеи ползут приводные ремни,
станков упираются зубры,
лиловые цветом и в масле они,
железом скрежещут о зубы.
Ползет, негодуя, гудя и кляня,
тягучая жалоба бычья,
и капают белые звезды огня
(цехов обстановка обычна).
На низкой подставке стоит человек,
кусками орудуя стали,
лохмотья его багровеющих век
от желтого горна устали.
Он пилит железо визжащей пилой,
железною пылью осыпан.
От воя и грохота старый и злой,
насквозь пропотел и осип он.
Порою срывается яростный визг,
и, белым заваленный дымом,
безумно вращающийся диск
всем кажется недвижимым.
Но строгаль издаст повелительный крик,
работу опять начиная,
и снова поводит рукою старик,
железо себе подчиняя.
И дело его на учете страны,
и сила его на учете,
и мускул его в обстановке войны
работает четче и четче.
А чем не военный порядок в цеху,
не битва ужасная разве?
Нельзя и нельзя приравнять к пустяку
прорыв, уподобленный язве.
Как рана ползет он, смердя и гния,
на верхней, по счастию, ткани.
Тревогу свистит приводная змея,
ехидная, между гудками.
На низкой подставке стоит человек,
спеша сокращается мышца,
и тлеют лохмотья проржавленных век,
и потом возможно умыться.
Большую работу на полном ходу
настигнет, как некая кара,
и только гудки задувают звезду
струею белесою пара.
Десять часов
и двенадцать часов,
и третья готовится смена.
Дыханье клубится из-под усов,
дрожит, подгибаясь, колено.
Наутро газеты кричат со стены
всё утро и после обеда:
— Прорыв ликвидирован!
— Мы спасены!
— Республика, слушай, —
Победа!
Тогда человек покидает резцы,
он вымыт,
идет за ограду.
Он даже не мыслит, не знает, что ЦИК
ему приготовил награду.
Он смотрит в небесную высоту,
не замедляя ходу.
Вот так бы и мне стоять на посту
в любую жару и погоду.